Главная | Регистрация | Вход | RSSПятница, 09.12.2016, 03:06

Учителя Алматы

Меню сайта
Категории раздела
Биология [28]
ИЗО [12]
Профессиональное обучение [6]
Внеклассное чтение [16]
География [22]
Духовные ценности [10]
Если хочешь быть здоров [48]
Информатика [58]
История [49]
Иностранный язык [99]
Книжная полка [49]
Компьютер-бум [10]
Казахский язык и литература [181]
Математика [85]
Мир науки [11]
Моя Родина - Казахстан [42]
Музыка [97]
Начальная школа [399]
Общество семи муз [12]
Психологический клуб [11]
Русский язык и литература [129]
Родительское собрание [11]
Творческая личность [20]
Технология [21]
Физика [20]
Химия [31]
Экологическое воспитание [13]
Самопознание [35]
Наш опрос
Считаете ли вы результаты ЕНТ справедливыми?
Всего ответов: 1522
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Каталог статей

Главная » Статьи » Мастерская учителя » Русский язык и литература

Когда издадим подлинного Пушкина?

"Литературная газета" № 23 2008 г.
ПРОБЛЕМА
Виктор ЧУМАКОВ, член Межведомственной комиссии по русскому языку, редактор журнала «Народное образование»
Реформа орфографии 1917–1918 годов довольно быстро осуществилась в границах РСФСР и СССР. Правительство В.И. Ленина в конце концов облекло её в форму декрета – законодательного акта, – противиться которому в обстановке классового противостояния было крайне опасно. Однако за границей, где проживали десятки миллионов русских, старая орфография с её ятем, фитой, десятеричным и (i), ижицей сохранялась десятилетиями. И лишь ер (твёрдый знак) в конце слова, оканчивающегося на согласную букву, был упразднён относительно быстро. В Центре Русской православной церкви заграницей, в американском Джорданвилле, кириллица образца 1916 года жива до сих пор, и на ней печатается русскоязычная газета и многое другое.
Нам, живущим в России уже в XXI веке, снова приходится возвращаться к непраздному вопросу. Почему крупнейшие учёные-лингвисты и философы с 1904 года и до 1917-го не смогли прийти к полному согласию, а реформа состоялась через их головы? Что мы потеряли, вводя новую орфографию?

С конечной инициативой выступил мифический съезд учителей, собравшийся якобы в декабре 1916 года, в самый разгар Мировой войны. Этот призыв учителей, измученных буквами «ять», «фита» и «ижица», был реализован министром Временного правительства А.А. Мануиловым (Мануйловым).

Загнанная же внутрь болезнь осталась, а поэтому нам снова приходится возвращаться к анализу особенностей орфографии, орфоэпии дореформенных текстов, с тем чтобы осознать, а всё ли верно получается в итоге, если чисто формально переложить старый текст на новое правописание? Можно ли средствами современной орфографии точно, адекватно передать мысль автора XIX века, а также иллюзию, что она озвучена им самим и сохраняет авторскую просодию?

Увы, за 90 лет жизни этой орфографии наделано (гигантские тиражи!) столько ошибок, что диву даёшься! Ведь многие видели, что это – ошибки, но, скорее всего, боязнь останавливала редакторов, в том числе и академиков, выбрать достойный орфографический режим издания А.С. Пушкина.

Сейчас в очередной раз делается попытка убедить общественность отказаться от абсолютно формального применения правил орфографии 1917–1918 гг. при издании и цитировании дореформенных текстов.

В этом случае современная орфография с её 33-буквенным алфавитом, знаком ударения, а также синтаксисом и пунктуацией должна быть всецело поставлена на службу исключительно для того, чтобы елико возможно без искажений отобразить мысль автора, в каком бы орфографическом режиме прошлого (XVIII–XIX вв.) она – эта мысль – ни была изложена на бумаге. Подчеркнём – речь не идёт о возврате хоть какой-нибудь из четырёх букв, исключённых из русского алфавита в 1917–1918 гг. Однако время показало, как важно ныне абсолютно последовательно печатать букву ё, ставшую равноправной, седьмой по счёту буквой азбуки, при издании всех дореформенных текстов.

Сколько же путаницы и искажений внесено с лёгкой руки безграмотных и равнодушных (особенно бойся равнодушных!) редакторов, полагавших, что если А.С. Пушкин не поставил ё в слове всё, то и сейчас это делать не след. Во внимание не принимается, что тогда была смыслоразличительная буква ять, и если до 1917 года писали все, то это как раз и означало наречие всё. Если же тогда было нужно напечатать местоимение все, то вместо е печатался ять (ять – мужского рода!). Когда к столетию со дня смерти поэта был издан тысячестраничный том почти всего им написанного, то редактор, знаменитый Б.В. Томашевский, поставил ё абсолютно во всех словах всё.

Нередки случаи и иной крайности, когда не разобравшись, не посмотрев в прижизненное издание, печатают наречие всё вместо местоимения все. Хотя давно и хорошо известен совет-рекомендация Марины Цветаевой: поставить в слове все ударение, означающее предостережение, что это «не ё»: всe’.

Мои богини! Что вы? Где вы?
Внемлите мой печальный глас:
Всe’ те же ль вы? Другие ль девы,
Сменив, не заменили вас?
 (гл. 1, XIX)

Кто только не высказывался, но недоразумение устранить не удаётся. Есть издания «Онегина», в которых ошибочно напечатано: «Всё те же ль вы?» А если напечатать формально правильно, а именно: «Все те же ль вы?», то многие читатели всё равно читают (и понимают!) как «Всё те же ль…», что означает, не переменились ли вы внешне или в душе, а Пушкин-то спрашивает: «В том ли вы остались составе?»
Теперь о замене местоимения ея на её и оне на они.
В 1917–1918 годах постановления об упрощении русского правописания в России выходили как минимум трижды. Первое, Мануиловское, – 11 мая 1917 года. Второе опубликовано 23 декабря 1917 года и подписано народным комиссаром по просвещению А.В. Луначарским, секретарь Дм. Лещенко. Третье (самое короткое) подписано Луначарским и секретарём Л. Фотиевой 10 октября 1918 года в Кремле. Оно называется «Декрет о введении новой орфографии». В нём Совет Народных Комиссаров постановил (орфография документа сохранена):
«I. Все правительственныя издания, периодическия (газеты, журналы) и непериодическия (научные труды, сборники и т.п.), все документы и бумаги должны печататься согласно при сем прилагаемому новому правописанию с 15-го октября 1918 года…
9) Писать они вместо оне (с ятем, конечно! – В.Ч.), в имен. пад. мн. ч. женскаго рода
10) Писать в родительном падеже единственного числа местоимений личнаго женскаго рода ее (или её) вместо ея».
И конечно, не нужно в наше время, слепо следуя этим пунктам (9, 10), менять местоимение ея на её и оне на они, тем более что в огромном большинстве случаев печатают вовсе не её, а уродливое ее. Фактически, например, «Ея Императорское Высочество» меняется на «Ее Императорское Высочество». В стихах же это ведёт к искажению авторского замысла, то есть звучит ныне строка (а поэзия – это слово произнесённое, а подчас и спетое) вовсе не так, как она звучала из уст поэта.
Нередко у издателей советских времён не было выбора напечатать только ея:

На крик испуганный ея
Ребят дворовая семья... (7, XVI)

Как и нам сейчас представляется единственно верным вариант:

Ея сердечного признанья
Умильно требуют оне.
Но Таня, точно как во сне… (7, XLVII)

А вот ещё пример искажения редакторами А.С. Пушкина, когда опрометчиво меняют местоимение оне на современное они.

...Люблю их ножки; только вряд
Найдёте вы в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки... Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Оне тревожат сердце мне. (1, XXX)

Ныне вместо оне печатают они, думая лишь о неуклонном исполнении Декрета о введении нового правописания 1918 года и калеча стих поэта. Уничтожается и так называемая глазная рифма: целой – охладелой. Печатают охладелый. И наконец, есть «Онегины», в которых вместо «Я всё их помню» напечатано: «Я все их помню».
Что же касается содержательной стороны романа в стихах, то, конечно же, печатать сейчас следует, как было у А.С. Пушкина в первом или втором полном изданиях (1833 и 1837 г.):

Нашёл он полон двор услуги;
К покойному со всех сторон… (1, LIII)

(А не к покойнику!..)
И далее:
В гостиной штофные обои,
Портреты дедов на стенах… (2, II)

(А не Царей портреты!.. )
Затем:

Оброком лёгким заменил;
Мужик судьбу благословил. (2, IV)

(А не И раб судьбу!..)
Учёные-эксперты возразят, что кое-что было сделано по настоянию цензора. Прекрасно! И это нужно пояснить в предисловии и в сноске на странице. Но приоритет отдать последней воле поэта. Он правил и отправлял в типографию все оттиски-гранки.

Что же касается сносок и пояснений внизу или на полях страницы, то при нынешнем развитии компьютерной вёрстки всё решается просто. Уже есть издания «Евгения Онегина», в которых в 12 случаях поставлена помета напротив слова «мир», которое у Пушкина написано – «мiръ». В некоторых случаях это исключительно важно для понимания смысла.

Почти во всех советских воспроизведениях романа, на мой взгляд, грубая ошибка допущена в самой последней строке «Евгения Онегина» по сравнению с прижизненным пушкинским изданием 1837 года и в изданном в Ленинграде в 1936 году однотомнике. Это последняя строка «ОТРЫВКОВ из путешествия Онегина».

А.С. Пушкин – …жил тогда в Одессе пыльной... о чём с массой изящных подробностей рассказывает он в десяти завершающих строфах «Отрывков». Затем ставит концовку из трёх собранных в треугольник звёздочек и под ней печатает:

И так я жил тогда в Одессе…

Казалось бы, как Божий день ясно: Пушкин сообщает нам: «Вот как я жил тогда в Одессе…», но нет же, почти все советские редакторы вместо автора «подытоживают» роман и печатают:

Итак, я жил тогда в Одессе…

По какой же причине и зачем понадобилось изменить написание ясных последних слов романа, отредактированного самим поэтом, увы, не обнаруживается.
И наконец, о смешном, забавном, а вернее, просто похабном.
Цитируем строки из «Андрея Шанье» и стихотворения «Паж или пятнадцатый год».

…В объятиях твоих
он сладко отдохнёт.
Так буря мрачная минёт!
Пятнадцать лет мне скоро мu’нет;
Дождусь ли радостного дня?

Именно так – и только так! – должно быть напечатано, если ты не хулиган и не хочешь нанести вред. Но без зазрения совести это всё ныне печатают и без ударения, и без ё. Обнаружилось, что в XIX веке в «Андрее Шанье» печатали минёт.

Принципы: «Всё для блага читателя!» и «Прочь эгоизм редактора и издателя напечатать попроще, да с плеч долой!» – должны победить.

Созданная корифеями графическая система русского правописания позволяет нам, вооружённым компьютерами, использовать не только все надстрочные знаки: ударение, букву ё, но для показа ударения, а возможно, и иных нюансов произношения или интонации использовать также курсивное начертание гласной буквы среди прямого текста и прямое начертание среди курсивной строки или подчёркивание гласной, что уже практикуется при издании поэзии XVIII–XIX веков. Есть и другие возможности оживить, и вполне законно, нынешнюю нашу унылую строку с длинными словами. Загляните в книгу на допетровской кириллице, и вам станет ясно, чтo мы потеряли.

Можно было бы ещё и ещё приводить примеры уродования редакторами текстов А.С. Пушкина и других великих поэтов орудием орфографии и пунктуации, когда, например, убраны заглавные буквы (Муза, Охтенка, Немец, по-Французски и др.), напрочь сметены почти все авторские ударения, стоявшие в изобилии до 1918 года, в том числе и в односложных словах (кaк, чтo), восклицательный знак заменён на точку, многоточие из пяти точек недрогнувшей рукой сменено на три точки и тому подобное.

И повторим вслед за многими знатоками этой проблемы: Д.С. Лихачёвым, И.А. Ильиным, Вяч. Ивaновым, Ю.М. Лотманом, В.В. Набоковым, А.И. Солженицыным и другими – слепое следование канонам современной орфографии и пунктуации, пренебрежение особенностями старинного правописания, его бездумная модернизация ведут к утрате достоверности дореформенных (до 1918 г.) текстов.

Трезво же взглянуть на происходящее в русской грамматике, орфографии, пунктуации и графике кое для кого из стоящих у руля в филологических науках в России означает, увы, пресловутое, а то и трусливое: «Не могу поступиться принципами».
А ведь давно уж пора действовать!


Летом 1836 года она просит брата о помощи: «Ты знаешь, что пока я могла обойтись без помощи из дома, я это делала, но сейчас мое положение таково, что я считаю даже своим долгом помочь моему мужу в том затруднительном положении, в котором он находится; несправедливо, чтобы вся тяжесть содержания моей большой семьи падала на него одного. Я тебе откровенно признаюсь, что мы в таком бедственном положении, что бывают дни, когда я не знаю, как вести дом. Голова у меня идёт кругом. Мне очень не хочется беспокоить мужа всеми своими мелкими хозяйственными хлопотами, и без того я вижу, как он печален, подавлен, не может спать по ночам и, следовательно, в таком настроении не в состоянии работать. Мой муж дал мне столько доказательств своей деликатности и бескорыстия, что будет совершенно справедливо, если я со своей стороны постараюсь облегчить его положение… Я прошу у тебя этого одолжения без ведома моего мужа, потому что если он узнает об этом, то несмотря на стеснённые обстоятельства, в которых он находится, он помешал бы мне это сделать».

Пушкин недаром писал, что у неё пречуткое сердце и что душу её он любит ещё больше, чем её прекрасное лицо, а после известных преддуэльных событий был к ней ещё нежнее. Поверим же Пушкину.

Как и на поэта, в обществе на неё тоже неизбежно обрушился шквал обожаний, сплетен, восторгов, зависти, комплиментов и злоречий. «Бедная моя Натали, – с горечью пишет Пушкин, – стала мишенью для ненависти света». И мишенью, может быть, ещё более уязвимой, чем он. «Вы слишком чистосердечны, – скажет позднее князь П.А. Вяземский, – слишком естественны, мало предусмотрительны» (!). Конечно, в этом чистосердечии и непредусмотрительности она была беззащитна перед адскими, как назвал их тот же П.А. Вяземский, кознями. Почва была заготовлена и ждала своего часа.
Наконец – Дантес.
Замечательно, что во всей этой трагической истории многие доверились организаторам чёрного пиара (о нём ниже), а не величайшим русским душезнатцам Пушкину и Лермонтову. А ведь именно они точно определили Дантеса: его человеческую суть и мотивы поведения. Пушкин: «...разыгрывал преданность и несчастную любовь, тогда как он просто плут и подлец». Лермонтов: «пустое сердце... на ловлю счастья и чинов».

Прекрасно, что письма Дантеса найдены и опубликованы. Лучшего доказательства этих характеристик не придумаешь. Всё, что в них есть, это злорадные сплетни, мелочные расчёты, холодные карьерные заботы. К тому же человека малограмотного. «Перевод писем на русский, – сообщают издатели, – затруднён», так как язык оригинала «сбивчив, подчас бессвязен и далёк от литературной грамотности». «Человек расчётливый и сухой до крайности» – таков Дантес по определению Н. Раевского. «Человек практический», приехавший в Россию «сделать карьеру», – по характеристике П.П. Вяземского.

И вдруг со стороны такого человека, такого «пустого сердца» – порыв страсти, увлечение, безумная любовь, о которой сейчас уверенно и постоянно пишут в книгах и статьях. Всё это легенда – запущенная тогда, живущая сейчас и получившая новую силу после опубликованных писем Дантеса. В чём дело?

Известный стих – обвинение Лермонтова: «наперсники разврата» – не отвлечённая звонкая фраза. Не всё можно понять, если не учитывать одно обстоятельство, выделявшееся даже на фоне очень свободных нравов тогдашней светской жизни.

«Старик барон Геккерн, – свидетельствует не единственный современник, – был известен своим распутством, он окружал себя молодыми людьми наглого разврата». «Старик», «старичок» (уже по словам Пушкина) всё же довольно условный: 45 лет. А пережил он нашего поэта почти на 50 лет. П.В. Анненков ещё по горячим следам и свидетельствам современников прямо записал: «Геккерн был педераст, ревновал Дантеса». Это открывает кое-что в истории усыновления Дантеса Геккерном: Пушкин недаром называет его «так называемым сыном», а Серена Витале пишет: «Чувство Геккерна к Дантесу можно выразить и французским словом paternage – свойственное всем гомосексуалистам желание быть отцом». Кстати, как это явствует из приведённых документов, и в истории «усыновления» они плутовали и вводили в заблуждение русский двор: как осторожно пишет исследовавший это дело Франс Суассо, «не были чересчур щепетильны в отношении закона и истины».

Так что письма Дантеса Геккерну – это письма любовника. И вот Дантес сообщает Геккерну о своей влюблённости: «...я безумно влюблён! Да, безумно, потому что совершенно потерял голову. Я не назову тебе её, ведь письмо может пропасть, но вспомни самое прелестное создание в Петербурге, и ты узнаешь имя; самое же ужасное в моём положении, что она тоже любит меня, однако встречаться мы не можем, и до сих пор это невозможно, так как муж возмутительно ревнив (...) Господом заклинаю, никому ни слова, никаких расспросов, за кем я ухаживаю (...) Любить друг друга и не иметь иной возможности признаться в этом, кроме как между двумя ритурнелями контрданса, ужасно». Всё в этом отдающей убогой литературщиной письме ложь.

Никакой возмутительной ревности мужа не было. «Поведение вашего сына, – писал Пушкин, – было мне полностью известно уже давно». Никаких «попыток разузнавать» не требовалось. Все, включая мужа, и так знали об этих ухаживаниях. Более того, Дантес не только не скрывал, а всячески демонстрировал везде свою якобы тайную страсть, стремясь выделиться на фоне общего поклонения и обратить внимание на своё якобы особое положение. «Его страсть к Натали, – писала сестра поэта Ольга Сергеевна, – не была ни для кого тайной. Я прекрасно знала об этом и я тоже над этим подшучивала».

Роман с видной представительницей света обычно входил тогда в джентльменский набор молодого льва. А здесь – красавица, петербургская легенда, жена Пушкина. Для «сухого до крайности» и «расчётливого» Дантеса и это входило в расчёт при «ловле счастья и чинов» и было бы редким везением и удачей. В то же время это и способ подогреть ревнивого отъехавшего любовника. Вместе с тем важно не переиграть: ведь он – содержанка «старика». И отсюда постоянные нежности. «До свиданья, дорогой друг, будь снисходителен к моей новой страсти, потому что тебя я также люблю от всего сердца». Или: «...ты единственный, кто равен ей в моём сердце: когда я не думаю о ней, то думаю о тебе; однако не ревнуй, мой драгоценный, и не злоупотреби моим доверием: ты останешься навсегда, что же до неё, время произведёт свое действие и изменит её, и ничто не будет напоминать ту, кого я так любил, тогда как к тебе, мой драгоценный, каждый новый день привязывает меня всё сильнее...» Ещё: «Единственный поцелуй в щеку, но не более, потому что остальное мне хочется подарить тебе по приезде». И подчас готовность регулировать «порыв страсти»: «жертва, принесённая ради тебя, огромна», для этого «надобно любить так, как я тебя». И даже полная готовность вообще от такого порыва страсти отказаться и «излечиться к твоему возвращению».
 
А уж когда открываются виды на выгодный брак, то опять-таки безумная влюблённость немедленно пропадает. Княжне М. Барятинской, как и многим, Дантес нравился. Вообще, по словам Данзаса, Дантес «при довольно большом росте и приятной наружности был человек неглупый и хотя весьма скудно образованный, но имевший какую-то врождённую способность нравиться». «Он, – записывает княжна в дневнике, – забавляет меня, вот и всё». Но что касается женитьбы: «Я чувствовала бы себя несчастнейшим существом, если бы должна была выйти за него замуж (...) И maman узнала через Тр(убецкую), что его отвергла г-жа Пушкина. Может быть, поэтому он и хочет жениться».

Г-жа Пушкина его «отвергла», несмотря на усиленные ухаживания, любовные записки и т.п. Нравился ли он ей? Нравился. По словам В.Ф. Вяземской, Наталья Николаевна «и не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в неё влюблен красивый и живой француз». По словам самой Натальи Николаевны: «мне с ним просто весело». Вот и всё.

И странно думать, что неизменно сдержанная, холодноватая Наталья Николаевна (кстати в эту пору на шестом месяце очередной беременности) вдруг начала между двумя ритурнелями танца так объясняться Дантесу: «Я люблю вас так, как никогда не любила, но не просите большего, чем моё сердце, ибо всё остальное мне не принадлежит, а я могу быть счастлива, только исполняя все свои обязательства, пощадите же меня и любите всегда так, как теперь, моя любовь будет вам наградой».

И странно сейчас читать в современной газете у В. Радзишевского, талантливого журналиста и образованного литератора: «Через сто лет снова зазвучали слова жены Пушкина, обращённые к Дантесу... И выгораживать Наталью Николаевну больше не получается».

Да не слова это Пушкиной, обращённые к Дантесу, а слова Дантеса, обращённые к любовнику.
Отказ, выглядевший в глазах самоуверенного и наглого Дантеса как поражение и могущий выглядеть в глазах любовника, на содержании которого он находился, как унижение, и заставил, спасая лицо, делать на нём хорошую мину и вести к выдумке о разделённой, но тайной любви, о бешено ревнивом муже и тому подобной чепухе.

Но уже не чепухой были возобновлённые осенью 1836 года новые домогательства, включившиеся в общий контекст «адских», если вспомнить слова Вяземского, козней против Пушкина и его жены. И здесь ненавидящий Пушкина Геккерн рядом с Дантесом. «Супружеское счастье и согласие, – сказал сразу после гибели Пушкина тот же П.А. Вяземский, – было целью развратнейших и коварнейших покушений двух людей, чтобы опозорить Пушкиных».

Увы, не только двух. «Посланник, – резюмировала историю противопушкинских козней в книге «Пушкин в 1836 году» С.Л. Абрамович, – поддерживал тесные контакты с министром иностранных дел (Нессельроде. – Н. С.) и его супругой. Он был постоянным посетителем их салона и знал, что получит здесь поддержку в затеянной им интриге».

Унизить и растоптать её для того, чтобы превратить в посмешище его: сделать рогоносцем и ославить. Видимо, полагали, что следовало прежде всего и во что бы то ни стало добиться её «взаимности». Вот как разыгрывается один из эпизодов интриги с якобы случившимся накануне у Дантеса приступом любовной лихорадки в характернейшем наставлении-письме Дантеса Геккерну: «Ты расскажешь о том, что было со мной вчера и произошло по возвращении, так, словно ты был свидетелем: будто мой слуга перепугался и прибежал разбудить тебя в два часа ночи, ты меня долго расспрашивал, но так и не смог от меня добиться, и что ты убеждён, что у меня произошла ссора с её мужем, а к ней обращаешься, чтобы предотвратить беду (мужа там не было). Это только докажет, что я не рассказал тебе о том вечере, а это крайне необходимо, ведь надо, чтоб она думала, будто во всём, что касается её, я таюсь от тебя и ты расспрашиваешь её лишь как отец, принимающий участие в её сыне; и тут было бы недурно в разговоре намекнуть ей, будто ты убеждён, что отношения у нас были близкие, чем на самом деле (...) она ни в коем случае не должна заподозрить, что этот разговор подстроен, пусть видит в нём лишь вполне естественное чувство тревоги за моё здоровье и будущее и настоятельно потребуй сохранить его в тайне от всех и особенно от меня. Однако будет, пожалуй, куда осмотрительней, если ты не сразу попросишь её принять меня, ты можешь это сделать в следующий раз... Если бы ты сумел вдобавок припугнуть её и внушить, что...» (далее зачёркнуто).

В своё время Анна Андреевна Ахматова полагала, что у Дантеса с течением времени вместо увлечения возникла ненависть к Наталье Николаевне Пушкиной.

В ход пошло всё: запугивание, угрозы, шантаж. Наконец была разработана пиаровская, уже чёрная, в точном смысле слова, акция – совсем не в январе 1837 года, а, как считает С.Л. Абрамович, 2 ноября 1836 года.

Наталью Николаевну обманным путём залучили в квартиру её «приятельницы» Идалии Полетики. «Приятельницы» дома не оказалось. Но зато оказался Дантес, который достал пистолет и, угрожая самоубийством, просил, даже требовал ему отдаться. Пушкина стала громко говорить, собственно, звать на помощь. На шум явилась дочь хозяйки. Наталья Николаевна уехала. Опять розыгрыш, но уже розыгрыш-шантаж. То есть, по слову Пушкина, плут и подлец снова разыгрывал преданность и несчастную любовь. Никакого самоубийства, естественно, не произошло, так как и никакой несчастной любви не было.

Дело, однако, отнюдь не ограничивается розыгрышем-шантажом плута и подлеца. Вяземский недаром сказал об адских кознях против Пушкина и его жены. 4 ноября Пушкин и ещё несколько человек из его окружения получили издевательскую анонимку с причислением поэта к ордену рогоносцев.

С позиций плутовства, подлости и разыгрываний бароны и, вероятно, стоявший за ними глубоко эшелонированный фронт действовали безукоризненно точно. Весь расчёт делался на то, что, в сущности, под угрозой пистолета происходит «падение» жены Пушкина и тогда документ-письмо не остаётся клеветническим наветом, а приобретает неотразимо правдивый характер.

Однако Пушкины тоже действовали безукоризненно точно, но уже с позиций любви, доброй воли и доверия. «Хотя, – писал царь своему брату, – никто не мог обвинить жену Пушкина, столь же мало оправдывали поведение Дантеса, в особенности его гнусного отца... Порицание поведения Геккерна справедливо и заслуженно, он точно вёл себя как гнусная каналья. Сам сводничал Дантесу в отсутствие Пушкина, уговаривая жену его отдаться Дантесу, который будто умирал к ней любовью. Жена Пушкина открыла Пушкину всю гнусность поведения обоих».

«Это, – пишет своему «отцу» Геккерну ошеломлённый Дантес, – страшная неосторожность либо безумие, которого я к тому же не понимаю, равно как и того, какова была её цель». С позиций плута и подлеца, если ещё раз вспомнить точные определения Пушкина, такое поведение женщины, конечно, непонятно.

Любопытен ещё один, позднейший, уже последуэльный эпизод. Геккерн пишет только что высланному «сыну»: «Офицер G хотел меня видеть: Боже мой, Жорж, что за дело оставил ты мне в наследство! А всё недостаток доверия с твоей стороны. Не скрою от тебя, меня огорчило это до глубины души; не думал я, что заслужил от тебя такое отношение». «Имя офицера, которому, скорее всего, Дантес остался должен, – пишут наши комментаторы, – установить не удалось (...) Однако сама ситуация лишний раз характеризует Дантеса».
Но вернёмся назад.
Пушкин вызвал Дантеса на дуэль. Бароны пришли в ужас. И выскулили отсрочку, а потом отказ от дуэли. Дантес женился на Екатерине Николаевне Гончаровой. Возможно, без большого насилия над собой. Частичные подтверждения тому, что она была его любовницей и уже понесла ребёнка, есть в обращённых к ней письмах Дантеса. И хотя она была старше Дантеса, брак не был каким-то мезальянсом: хорошая фамилия, фрейлина императорского двора. Объективно и фатально на новую дуэль работал только чёрный пиар. Субъективно новой дуэли не хотел никто.
 
Не хотел Пушкин: он думал об ином, общественном, публичном наказании мерзавцев: «Дуэли мне уже недостаточно». Это он неоднократно писал и говорил.

Не хотели Геккерны: ведь с «ловлей счастья и чинов» было бы покончено. Уже при угрозе первой дуэли Геккерн увидел «всё здание своих надежд разрушенным до основания».

Не хотел царь: и потому взял с Пушкина слово больше не ввязываться в дуэль. Пушкин перед смертью и просил у царя прощения, что нарушил его.

Но, видимо, последнее обстоятельство и сыграло роковую роль. Явно через Екатерину прознавшие о данном слове бароны, уверенные в безнаказанности, охамели, провоцируя и распуская в обществе новые сплетни. Наконец Дантес опустился до прямых оскорблений жены Пушкина, до мерзости, говоря словами самого Пушкина. Дело действительно было публичным. Пушкиным уже было сказано: «Слух обо мне пройдёт по всей Руси великой». И этот слух не мог быть оскорблён никакими иными слухами.

Чёрный пиар, если угодно, противостоял белому. И это не было казусом, частным делом ревнивого мужа.

И молодой Лермонтов допустил в своих знаменитых стихах лишь одну неточность: «добыча ревности глухой». Возможно, здесь оказавшись во власти «мнений света». И лишь при последнем отъезде на Кавказ, после одного разговора с Натальей Николаевной, как сообщает Арапова, сказал, упрекая себя в близорукости: «Я чуждался Вас, малодушно поддаваясь враждебным влияниям... Но когда я вернусь, я сумею заслужить прощение». Он не вернулся.

Вызов на дуэль оказался для Пушкина единственным в этот момент мужественным выходом, общественно значимым актом – защитой его человеческого и национального достоинства как главного представителя России. Ревности не было, и вера в невиновность жены была. Но поэт отвечал, как сообщает П.А. Вяземский великому князю Михаилу Павловичу, что ему этого недовольно, «что он принадлежит России и хочет, чтобы его имя осталось незапятнанным везде, где его знают».

Но продолжают жить обдуманные злокозненные легенды о небывалой любви Дантеса к Пушкиной, и о небывалой тайной любви Пушкиной к Дантесу, и о бессмысленной гибели потрясённого открытием такой любовью ревнивого мужа. И вновь и вновь накатываются возникшие тогда волны чёрного пиара, и вновь и вновь проступает сквозь них праведная кровь поэта.
Николай СКАТОВ, член-корреспондент РАН, САНКТ-ПЕТЕРБУРГ

Категория: Русский язык и литература | Добавил: teacher-almaty (14.06.2008)
Просмотров: 951 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Вход на сайт
Поиск
Друзья сайта

Академия сказочных наук

  • Театр.kz


  • Copyright "Школа" Интернет-портал "Детство-kz"© 2016
    Сайт управляется системой uCoz